ГЛАВНАЯ
MP3
КНИГИ
СТИХИ
ЭССЕ
БЛОГ
ВИДЕО
ФОТО
НОВОСТИ
ПРЕССА
ССЫЛКИ
БИОГРАФИЯ
ФОРУМ
Наталья Черных. Руны-свидетели.


*
При создании текста о поэзии, — о поэте ли, или об отдельном поэтическом произведении, — думается, всегда имеет смысл обращаться к авторской трактовке исследуемого и опираться на неё. Так мне подсказывает опыт. Каждая работа о поэзии похожа на написание портрета живописцем. Пишешь ли о поэте вообще, или же об отдельном поэтическом произведении. Важно уловить не столько внешнее (внешности часто бывают заурядными), сколько личностное, сущностное сходство с изображаемым. Потому что именно внутренний мир и организует внешний, который, в свою очередь, выражает его, а индивидуальность возникает на зыбкой одухотворённой границе. О хорошем портретисте часто говорят: он пишет то, чего в персонаже его картины нет. Действительно так, ибо хороший портретист пишет и невидимое тоже. «Книга Рун» располагает к разговорам о поэзии и метафизике. Из последних поэтических произведений именно она показалась мне наиболее любопытной. Однако.

Не верьте, когда говорят, что мистический опыт похож на эротический жар.
Это неправда.
Да, то же тело болит, и те же глаза закрыты, но это только в начале.
Различия начинаются после.

… С утра в этот день было так много солнца.
И вдруг ты увидел всех тех, с кем когда-то был рядом.
Комната у тебя небольшая, но люди стояли — как бы это помягче сказать —
достаточно плотно.
Большинство из них было тебе безразлично, но при виде двух-трех у тебя защемило сердце. «Есть ли здесь кто-то, с кем бы ты захотел умирать?», — спросили тебя.

НЕТ, — поспешно ответил ты.
Слишком поспешно.


*
Авторская трактовка тем более важна, чем необычнее явление. Поэзию Воденникова можно увидеть и как постмодернизм, и как кич. Но она не является не тем и не этим. По сути своей, она новшество, и это признано всеми, кто сколько-нибудь любит и ценит поэтическое слово. Яркая окраска, присущая массовым зрелищам, и метафизика, балансирующая почти всегда на грани профанации — такого сочетания русская поэзия не помнит со времён футуристов. Но ведь масскультура и профанная метафизика никакого отношения к поэзии не имеют! В них только изредка, отчасти могут возникнуть некоторые образы, которыми может воспользоваться поэт. Но в «Книге Рун» всё иначе: она стройна композиционно, а сам текст подчас перенасыщен метафорами разного уровня. Метафорами становятся и руны, и сама книга, даже скобки в начале фрагмента.

Иса


(… ) Я сейчас читаю одну книгу, там есть такое место: «Иса — одна из трех великих Рун Промедления. Глубокая ровная царапина на темной поверхности абрикосовой косточки. «Лед очень холоден, он прозрачен, как стекло, он сияет на солнце, которое должно долго светить прежде, чем лед растает», — эти слова когда-то произнесли мои собственные мертвые губы, и с тех пор простая вертикальная черточка — руна по имени Иса — стала символом инерции, прекращения активности, вынужденного ожидания благоприятной ситуации… Я чувствовал, как эта проклятая ледяная руна бездействия забирает мою силу — капля по капле. И все же каждое утро я начинал с гадания — в эти дни я на собственном опыте понял, что такое надежда. Я нуждался в надежде — как ни унизительно это звучит…»

Потом — после этого текста в книге идет рисунок. Самой руны.
Изображается она примерно так: |

Я закрываю книгу и — повинуясь неясно чему, сразу же встаю, иду к плетеному сундуку и беру кисет с рунами (давнишний подарок). Стоит сказать, что у меня есть смутное убеждение, что там не хватает нескольких дощечек, но проверять я совсем не хочу.
Я запускаю руку (предварительно вынув буклетик с описанием: я же говорю, что это давнишний подарок, чепуха в сущности), почему-то усмехаюсь при этом и не глядя выкладываю руну на покрывало.

Это, естественно, — |
Нет слов.


При внимательном чтении становится ясно, что в поэзии Воденникова есть элементы скоморошества, соединённые с вечной, кажется, погружённостью в своё поэтическое «я», в странствование по нему. Бродячий философ! Близость и разность поэта, уличного мага и философа (тоже уличного) — вот ключ к авторской трактовке. Каждое, сказанное о себе, слово в поэзии Воденникова стоит на своём месте и всё же выходит за рамки «своего места». Как будто некто говорит за субъекта, а тот молчит, предоставляя слову свободно изливаться. Для меня совпадение авторской трактовки и трактовки, которая может возникнуть у благодарного читателя, очень важно. Встречается оно достаточно редко.


*
«Книга Рун» вызывает к себе двоякое отношение. Читаешь её долго, соображая, что же перед тобою: древний текст, записанный современником нью-йоркского самолётика, или нечто, под торговой маркой «Воденников». Важно настроиться правильно прежде чем читать «Книгу Рун». Имя автора маячит в глазах, от Маяковский, но ведь не в авторстве дело. Дело в самой книге, в её самостоятельности и одновременно покорности автору. «Книга Рун» могла возникнуть сама по себе, из недр того русского языка, на котором мы говорим. Сделать в ней записи могло несколько человек, разного мировоззрения, разных характеров, в разных жизненных обстоятельствах. И это действительно так, эти записи сделаны, а автор только собрал и обработал их, придав им от себя тепло и характерное выражение, подобно выражению лица. Он показывает читателю и лучистую старушку из Петербурга, и девушку, ушедшую на войну.

Еще в самом начале, когда я только начал вести первый публичный блог, я прочел по ссылке письмо девушки, которая уходила на войну. То ли она была наемницей, то ли еще кем-то, не помню. Зато помню — моментальное ощущение стыда, за всё: за всю шелуху, мусор и лепет, которую ты обычно городишь, когда твердо сидишь в собственной жизни по самое горло. Причем — сидишь на стуле. Причем — перед монитором.
Комичность (убожество) твоей ситуации, твоей фигуры (а ты в этот момент пронзительно видишь себя именно со стороны) высвечивается как раз этим чужим жестом свободы.

Это похоже на стихи.
На настоящие стихи.
Когда ты читаешь такие чужие стихи — тебе становится стыдно, что ты не там. Не на этой вершине, не на этой горе.
Надеюсь, что я тоже многим доставил такие же неприятные (в альпийском смысле) минуты.


Книга несёт и значительнейшие следы авторской личности, она могла быть воспитана (вскормлена) только данным автором. Излюбленные мотивы Воденикова: детство, старость, уродство безразличия, неизбывная, безысходная любовь — звучат и в «Рунах».

Сквозь сон услышишь: визг детей, и лай собак, и скрип качелей —
проснешься: а на краешке земли
твои стихи как улицы в апреле
так чисто вымыли, так сухо подмели.

Но дело в том, что мы уже повисли
как яблоки, и видно наперед:
один из вас — живой и белобрысый,
другой из вас — нездешний и умрет.



Лай собак, скрип качелей, и это как бы случайно вылетвшее, неуместное и «непоэтичное» «живой» возникали и в «Трамвае», и во «Всех 1997 — 1998».


*
Название: Книга — одиозно. В начале 21 столетия только ленивый литератор не пишет сакраментальных (для себя лично, а не вообще) инвектив, называя их «книга». И потому не случайно Воденников, как и в «Черновике», сразу же указывает на происхождение некоторых фрагментов: живой журнал. Фрагменты придают «Книге…» довольно необычное звучание, вполне соотносящееся с архаичным (и слишком привычным) названием. Понятие времени внутри пространства книги уничтожается, а само поэтическое пространство, с упразднением времени, получает особенную свободу. Возникает нечто похожее на то, как кельтские народы описывали пространство-время на Островах Радости. Или на то, как в средние века изображали пейзаж, обратной перспективой. Одновременно изображено множество вещей.

Итак, «Книга Рун» обладает сразу несколькими признаками, выносящими её за грань современной литературы. Она отражает время, в котором появилась. Но ровно настолько, чтобы онтологические глубины: тайна возникновения жизни, тайна формирования личности, тайна любви — смогли в ней отобразиться. По сути, «Книга Рун» продолжает «Черновик», она о любви, о любви как синтезе рождения и смерти. О любви как о смысле жизни. И о любви человека к человеку, как об отражении высшей любви, я бы сказала, даже божественной. Да, в «Книге Рун» есть претензия на абсолютный текст, и она им не является — неоправданная претензия на текст, которому нет, и не было, и не будет подобных. Но стиль и настроения «Книги Рун» весьма своеобычны и узнаваемы, в ней есть сильное живое чувство, непосредственное, порой выраженное даже коряво, взахлёб. Кажется, что слышишь и слушаешь написанные слова.

Зачем на мне стоять, когда суха земля?
(Так досыта, как верба зацвела,
своей судьбой я сыт уже не буду.)
Я не имел в виду, чтоб ты имел меня,
достаточно, что жизнь была моя.
Не надо звать меня, ребята, ниоткуда.


Для меня «Книга Рун» — одно из сильнейших поэтический явлений уходящего десятилетия.


*
Стихотворения Воденникова вообще обращены в прошлое, и оттого в них много архаики. Но эта архаика органична, она проступает сквозь названия парфюмерной воды и бытовой техники (которых вообще у Воденикова немного), и всегда непонятно, как. Позиция автора явно антипостмодернистская, но чётко определить её я не торопилась бы. Скорее всего, это новая архаика, new age в поэзии. Формы стихосложения в «Книге Рун» ближе к архаичным формам поэтического текста, чем к формам, скажем, нового времени. Этот стиль принципиально против того, чтобы всё произведение было написано одним метром и в рифму, хотя и не отрицает такой возможности.


*
Военная тема, возникающая с жёсткой периодичностью в последних творениях Воденникова, для неё органична. В «Книге Рун» дан образ войны, но это война невидимая, мистическая война. Одна из рун так и называется: «воин» (тейваз).

Но дело в том, что каждый имеет право — на свою особую личную рану,
о чем нас предупредили честно — лет пятьдесят назад:
— Я, выживший русский солдат, не лягу с немцем Иваном.
— Я мертвый немецкий солдат, но тоже не лягу с Иваном. —
Война поросла быльем: все умерли и лежат.

Жизнь проходит. Война проходит. Любовь проходит.
В Нью-Йорке вишни цветут, над Питером бродит гроза.
Но все, что осталось от нас (в том числе и от нас с тобою)
огромная медленно гаснущая оранжевая полоса.

Ты хотела до нас докричать свою красную кровную рану,
я пытался тебе рассказать о своей деревянной вине,
но никто не скажет нужного слова (как с тем дураком иваном,
а ведь он совсем надорвался на той войне).

… Так вот — я хочу сказать, когда мы смешаемся в прахе
(тесней, чем когда-то при жизни), спасибо тебе за всё:
за медленно меркнущий свет, за белое твое платье,
за летнее твое платье, за бессмертное платье твое.


(Руна «Феху»)


*
Вообразим некую степень увлечённости, на которой автор начинает создавать псевдорелигиозный текст — иератик. Профанацию гимна. На взгляд агрессивный и торопливый, «Книга Рун» именно то и есть — иератик. Но в текстах профанных нет ни глубины, ни высоты, ни таинственности, в них есть прикол, фишка, крючок. А «Книга Рун» композиционно и поэтически организована, подобно симфонии. Руны прямые, затем, как антифон — руны перевёрнутые, пауза (пустая руна). Тексты рун перекликаются, возникают регистры. Текст внутри каждой руны обладает индивидуальностью. Возникает объём, множество пространств, обладающих и глубиной, и высотою. Я бы даже сказала, что автор раскрывается в «Рунах» до последних глубин и последних высот: ужас рождения, гипнотическое влияние смерти, страх и ожидание воздаяния. Темы «Книги Рун» действительно религиозны. Римский-Корсаков в своих операх (как бы ни были наивны на мой взгляд их либретто) использовал элементы церковной музыки, и весьма благодарно. «Книга Рун» показывает, как современной поэзией усваиваются разные образы текста, в том числе и иератические. А именно: антифонный принцип, чередование стихов и прозы, звукоритмические повторения, торжественность основного тона повествования. В ней есть и проза, и стихотворные фрагменты. Всё вместе напоминает и суфийские притчи, и европейский средневековый жест.


*
Однако, «Книгу Рун» не могу не сравнивать с «Черновиком», она в контексте «Черновика». Что мне нравится в «Черновике» и о чём я писала некогда: название совершенно точно отображает жанр книги, поэтический черновик. А вот теперь написана книга. Ощущение подобно тому, как из бутона (Черновик) возникает цветок: Книга. На глубину и силу впечатления работает всё: и пространство времени между их возникновением, и перекличка в темах и сюжетах. Каждая из рун, как и каждая запись в «Черновике» — свидетель, и рассказывает о лично пережитом. А кроме того, выражает некое особенное состояние сознания, каждый раз иное, в каждой руне. Их можно назвать общим словом: степени размышления. Термин «медитация» я бы тоже употребила, но он кажется мне специальным. Размышления рассказчика Книги Рун излучают некую словесную музыку, упразднение которой (упразднение красивости) есть одно из условий медитации. Если на «Книгу Рун» смотреть с этой точки зрения, то возникает загадка. Что это за книга, и не руководство ли она по писанию стихов, стилизованное под архаику, — думаю, что нет. Поэт и учитель обладают разными сущностными конституциями; они различны по своей сути. Для того, чтобы написать руководство, нужно обладать уверенностью, что ты учитель. Сам Воденников определяет Книгу как «мистический опыт». Поэзия, до краёв наполненная опытом, приобретает и черты сакрального текста. Вспоминается «Страстная среда» Элиота или хотя бы «Мудрости» Верлена.

«…Понимаете, Федя, вот если представить себе … я забыл, где это есть — не в Альпах, а в Швейцарии, наверное…. такие высокогорные плато. Плато устроены таким образом, что к ним ведут ступеньки или холм такой относительно пологий, а может, крутой, а потом уже идет собственно плато — ровная-ровная площадка. А потом опять ступеньки, а потом опять идет ровная поверхность. Вот это и есть стиховая жизнь, да вообще любая жизнь, как восхождение. Идти по ступенькам, идти по плато сначала радостно, а к концу — всё тревожней: ты идешь, а тебе все хуже и хуже, кто-то предал, болезнь, чужая смерть и нужно строить ступеньки. Ты построил, поднялся, идешь, и опять хорошо, но вот любовь кончилась, пищи нет, сил нет, воды нет, и ты строишь новую короткую лестницу. А идешь по последней ровной площадке, и опять все хорошо, хоть и сам стареешь, толстеешь, ну не знаю — раздаешься в плечах, и возможно рядом вообще никого, а потом поднимаешься на очередной, как ты думал, пологий или крутой холм, а там дверь. А за дверью — ослепительный свет.

…Так вот. Что касается стихов и людей. Ни те, ни другие тебе уже после двери той не помогут (после смерти ни тех, ни других уже нет). Но пока я иду до этой двери? Двадцать лет, десять, четыре года, один… Они же могут быть? Иными словами, я имею право сказать — что я понимаю, что я — такое небесное, больное и одновременно цветущее животное, такая тварь цветная и что мне для того, чтобы дойти правильно до этой двери, нужно время от времени строить эти ступеньки? И встречать этих людей?
И я готов ждать этих людей и стихи годами. Но я хочу, чтобы они мне помогали


Поэзия Воденникова действительно тяжела, по-хорошему тяжела, и вместе с тем ярка Её можно назвать блестящей. Меня лично в ней устраивает далеко не всё, но Воденников — один из немногих авторов так называемой «актуальной поэзии», которых могу читать. В «Книге Рун» есть размышление, тяжесть много пережившей души, но нет человеческого и художественного тупика, который, увы, в настоящей поэзии заметен.



Виртуальный клуб поэзии - ctuxu.ru - поэтический форум  
Дмитрий Воденников ©     Идея сайта, создание и техническая поддержка - dns и leo bloom     Дизайн - kava_bata